"Театр существует, чтобы пробуждать наши души": большое интервью с актером Олегом Стефаном

Олег Стефан — украинский актер и философ, который считает, что театр — это человек и все, что с ним происходит. Заслуженный артист Украины, преподаватель, лауреат Национальной премии имени Тараса Шевченко за работу в спектаклях по произведениям Платона, Григория Сковороды, Василия Стуса во Львовском театре имени Леся Курбаса.

С 2019-го Олега Стефана можно увидеть на сцене Киевского академического театра драмы и комедии на левом берегу Днепра, в частности в спектаклях "Ha*l*t", "Батько", "Намалюй мені літак", "Альбатроси", "Сімейний альбом". Снялся в фильмах "Такі гарні люди", "Червоний", "Гуцулка Ксеня", "Захар Беркут", "БожеВільні".

О творчестве, театре и войне, преподавательской деятельности, одиночестве, своем отношении к поэзии Олег Стефан рассказал в программе "Точка опоры".

Ведущая — Светлана Леонтьева.

"История возвращения к себе"

— С удивлением узнали, что ваша фамилия не Стефан, а Стефанов. Вы ее изменили?

— Это длинная история, но, кстати, очень интересная. С этого моего монолога начинается спектакль " Вооружаясь против моря бедствий" режиссера Стаса Жиркова и драматурга Павла Арье (украинско-немецкий драматург, настоящее имя — Павел Алексеев, — ред.) Ее мы играли в Берлине уже после начала полномасштабного вторжения. Мы решили начать ее с себя самих.

Было три актера: два украинских (я и Дмитрий Олейник) и один немец. И вот мы начинали с истории о нас, с нашего детства, с того, как все начиналось у каждого. Свой рассказ я начинал с того, что родился в СССР. "А поскольку моя фамилия Стефанов, очень этим гордился, потому что "ов" — это русское окончание, а значит — я русский, и, мол, боже мой, как это все круто! Передо мной открываются все двери, и, очевидно, Москва-Москва!". Такой триггерный монолог, который я потом оборачиваю. Потому что, на самом деле, я не поступил в театральное училище, а я это делал три раза. Я был абсолютно вежливый и отличник комсомолец. Идеология работала "правильно".

После того, как я не поступил, то вернулся домой и начал работать на судоремонтном заводе. Завершил там учебные курсы слесаря-инструментальщика. И вот в цехе напротив меня работал дядя Ваня — мастер высокого класса, я его до сих пор помню. Он мне как-то говорит: "Да какой ты Стефанов? Я твоего деда знал, он не Стефанов был, а Стефан, Штефан". Ну, я бегом к бабушке, потом к отцу. Так началась история возвращения к себе самому. Я нашел документы на бабушкину хату, в которых еще латиницей, не кириллицей, была написана фамилия "Стефан", что на румынском читалось "Штефан". Штефан Димитрий, мой дед. Впоследствии я нашел документы, переписанные кириллицей, где уже было написано "Стефанов".

— А где жили бабушка и дед?

— Там, где я и родился, — [город Килия] Одесская область. Это очень живописный и дикий край Украины, на Дунае. Килия, Измаил, Вилково.

— Потому что часто те, кто вас не знают, кто смотрит на вас на сцене, слыша ваш украинский язык, считают, что вы коренной львовянин. Однако мало кто знает, что вы родились в Одесской области, росли и учились в Харькове, и в 25 сознательно стали разговаривать на украинском.

— Так и есть. Дело в том, что мой папа по национальности больше румын и украинец, а мама — украинка, родом из Галичины, родилась во Львовской области.

— То есть что-то галичанское все же в вас есть?

— Да, есть. Однако и в семье, и в школе мы всегда говорили на русском. Это был мой первый язык. Только тогда, когда ты начинаешь понимать, насколько ты... обворован, понимаете? Когда я учился в Харьковском институте искусств им. Ивана Котляревского, руководителем моего курса был Александр Беляцкий, прекрасный режиссер. Он всегда говорил: " Я никакой не учитель, я — практик". Но он был идеальным учителем, по моему мнению. Именно из-за своего умения практиковать театральное дело. И эти все пребывания в театре им. Шевченко, когда ты узнаешь, что он был "Березолем" (украинский театр-студия, основанный Лесем Курбасом в 1922 году в Киеве, потом он был перемещен в Харьков, ныне это здание Харьковского украинского академического драматического театра им. Т. Г. Шевченко, — ред.), и что в нем работал Курбас, о котором мы ничего не слышали — тогда понимаешь, насколько все ювелирно было...

— вычеркнуто, вырезано, застрелено, сломано...

— А потом попадаешь во Львов. И почему-то именно во Львове знакомишься с Василием Стусом, как с поэтом, с Богданом-Игорем Антоничем. Он настолько богат на образы, на ассоциации. Я другого такого не знаю. А его не было даже в школьной программе, как и Стуса. И когда у меня было "счастливое октябрьское" детство, он сидел за решеткой за украинский язык. Эти вещи тебя перестраивают.

Я не скажу, сколько слез было в подушку пролито, что тебя просто обманули. А когда ты юный и чистый, то воспринимал все за чистую монету. Это очень ранит. И ты начинаешь искать опору в чем-то настоящем.

А когда попадаешь в украинский театр, то понимаешь, что не можешь существовать двойной жизнью, понимаете? Я наблюдал, как живут актеры в Харькове. И, кстати, в Киеве это тоже было обычным делом, когда на сцене говорили на украинском, а дома — на русском. И, очевидно, что человек мыслил на другом языке и принадлежал, очевидно, другому менталу, другой идентичности.

И уже в 25-26 я понимаю: если хочу заняться [театром] серьезно, и посвятить себя этой дороге, чтобы она была глубокой, широкой, полноценной. При том, что в Харьковском украинском театре им. Шевченко, возможно, только 5-6 актеров держались этого берега. Один из них — Степан Пасечник, который сейчас работает главным режиссером. Это мой коллега, с ним мы начинали наше творчество.

Вот тогда мне стало понятно, что я должен дышать на этом языке. Это так непросто — научиться мыслить на этом языке.

"Наступает финальный этап жизни и финальный этап творчества"

— Вы 23 года проработали в театре имени Леся Курбаса во Львове. Кто переманил в другой? Как это случилось?

— Просто жизнь продолжается. И наступает момент, когда понимаешь: надо поменять воду. Когда-то начинал с репертуарного театра. Это было где-то семь-восемь сезонов. Играл на большой сцене, на малой сцене в Харькове. Потом — 23 года лабораторного театра: с тренингами, с методологией, со школой, чему я очень благодарен.

— Но театральный режиссер Станислав Жирков увидел вас в спектакле "Баба Пріся" во Львове и пригласил в Киев?

— Я не помню, увидел ли он этот спектакль или какой-то другой. Но мы встречались не раз, я слышал о нем и раньше, видел его работы. Мне вообще как-то внутри выписывалось то, что наступает момент, когда ты можешь поделиться своим опытом с молодыми режиссерами. Слышишь внутренние желания.

Наступает уже финальный этап жизни и финальный этап творчества. Однако и в старшем возрасте есть свои плюсы, их надо уметь услышать и что-то в этом узнать. Вот мне кажется, что с молодыми режиссерами у меня такой непростой ход идет, но очень взаимный. Мне удалось поработать с режиссерами Тамарой Труновой, Стасом Жирковым, Давидом Петросяном, Иваном Урывским. И еще предстоит поработать с некоторыми именами. Судьба подсказывает мне, что будет встреча.

"Я вымыл сцену "Шаубюне"

— Правда ли, что у вас есть такой ритуал — перед вечерним спектаклем, где вы играете, собственноручно мыть сцену?

— Это не всегда происходит. Постоянно я это делал в театре им. Леся Курбаса. Не только я, а еще наша группа. К этому надо относиться, как к части подготовки, в частности своего собственного тела. Я прочитал это у японского актера Йоши Оиды, который работал с [английским режиссером] Питером Бруком в Париже. Он написал тоненькую книжечку, которую перевел покойный Николай Шкарабан. Он мне ее переслал просто вот в репринтном издании. Не нашлось средств, чтобы ее издать для театрального сообщества. Возможно, еще найдутся. Я прочитал и заметил, что это очень полезная вещь для актеров.

Когда я провожу тренинги с профессиональными актерами, например, где-то в Черновцах, то начинаю это с мытья пола сцены. Затем спрашиваю у актеров: "Господа, скажите, какой ваш стаж?". И они называют: 5, 15, 20 лет в театре. И спрашиваю: "А вот делали это?". А они говорят — нет. Тогда я объясню, что сцена — это святое место. Оно вам приносит славу, удовольствие, реализацию. Почему мы не можем посвятить свою любовь этим подмосткам? И они запомнят это. И более того, помогут вам играть. Я это наблюдаю на собственном опыте. Это сейчас происходит, к сожалению, уже не часто. Актеры репертуарных театров к этому не очень приучены.

— И даже за границей на гастролях это делали?

— Я вымыл сцену "Шаубюне" (театр в берлинском районе Вильмерсдорф, — ред.). И не одну сцену в Дюссельдорфе, в Гамбурге.

— И что говорили ваши немецкие коллеги?

— Они так же были удивлены. И пусть удивляются, что есть такие "финики" (экзотические фрукты, имею в виду).

"Ну, что, друзья, будем обниматься"

— Накануне полномасштабного вторжения вы встречались со студентами Киевской академии эстрадного и циркового искусства?

— Да, мы с режиссером Тамарой Труновой набрали курс, и нам удалось поработать с ними полгода, до февраля 2022 года. Тогда же еще в январе был COVID. Театры закрылись. И я подумал: боже, какой это благодатный момент заниматься со студентами в театре, так как они были закрыты для публичного посещения. И после зимних каникул они вернулись, как раз это был конец января — начало февраля.

— День накануне полномасштабной войны чем запомнился?

— 23 февраля 2022 года. Я накануне сыграл в спектакле "Батько". Это очень тяжелый для меня спектакль, поэтому [на занятия со студентами] пришел уставший. Дети уже сидели, ждали меня. И почему-то в этот момент я посмотрел на них и сказал: "Ну что, друзья, будем обниматься". И, как никогда, с каждым, были такие теплые объятия. И это им запомнилось. Потому что потом всех студентов разбросало по разным странам мира.

Не могу сказать, что я что-то предчувствовал. Я до последнего не верил, что этот абсурд и этот ужас может начаться. Я не был готов к этому.

24 февраля в 9:30 включил мобильный телефон (я его на ночь всегда выключаю), и увидел все. На Киев это "шобло" шло уже полным ходом.

"Я не вижу смысла воспитывать актеров через экран"

— Вы 12 лет преподавали актерское мастерство во Львове, но теперь отказались вообще от преподавания. Почему?

— Я не могу сказать, что отказался, но на все должно быть свое время. Просто сейчас как раз война обостряет вопрос нашей школы. И она, как никогда, говорит о том, что надо особое внимание уделить воспитанию студентов в самом начале. Возьмите тот психологический или псевдопсихологический подход, которым была заражена наша школа, тот псевдостаниславский, а не Станиславский (система Станиславского — теория сценического искусства, метода актерской техники, — ред.), который пустил метастазы не только у нас, в Украине, но и там, "за поребриком" (в России, — ред.). И который звучит фальшиво.

У меня было неприятие к этому. Даже тогда, когда поступил в институт. Мне очень тяжело дался первый год. И знаете почему? Потому что мы год были немыми. Это меня очень насторожило. Дело в том, что если актеров воспитывают по этой системе (даже и сейчас), им на первом курсе не дают право высказаться. Это нормально? Нашим молодым, юным, которые воспитаны уже в свободной стране, которым есть что сказать, у которых есть свои интересы, предпочтения. Им просто надо дать зазвучать. Я считаю, что это очень неестественно. Это преступление, как по мне, в нашей театральной системе.

Нам давно надо было обратиться к школе Леся Курбаса. Он, во-первых, упорядочил воспитание актера от Античности — как в практике, так и в теории. Как тогда играли с масками на котурнах, и сквозь Средневековье, Возрождение, сквозь Классицизм до сегодняшнего современного театра. Это ходом его жизни и было выстроено.

— Такой яркий актер и педагог, как Олег Стефан, — почему нигде не преподает? Не приглашают? Не продолжили этот курс в эстрадно-цирковой академии?

— Мы не продолжили курс из-за реальных обстоятельств. Мы в режиме онлайн довели детей до конца первого курса, а потом я администрации академии сказал, что не вижу смысла воспитывать актеров на расстоянии через экран, онлайн. Мне надо их держать в руках.

— В первые недели после полномасштабного вторжения вы в соцсетях написали о том, что у себя на странице в Facebook будете выкладывать информацию о том, что происходит в Москве. У вас был кто-то там, кто предоставлял информацию?

— Я не могу назвать имя этого человека. Но он настолько болел за Украину, и тоже не мог поверить в то, что это может начаться. Это молодой человек, уроженец Луганской области, который волею обстоятельств, через семью, оказался там. И это был такой его внутренний крик. Это творческий человек. И это был его эмоциональный взрыв.

Он просто приватно меня спросил: "Или мне заняться подпольной деятельностью, или мне взять оружие в руки? Что мне делать?". А я кто такой, чтобы посоветовать какой-то практический выход в этой ситуации? Так что я сказал: "Давай, пока мы придем в себя, попробуй описать то, что происходит. Что происходит с теми людьми, которых ты видишь рядом". И он давал репортажи из их столицы.

А потом он исчез. У меня нет точных сведений, что произошло, но я точно знаю, что он не успокоился.

"Существовала только "великая Москва"

— Осенью 2022 года в Берлине состоялась премьера спектакля "Озброюючись проти моря лих" режиссера Стаса Жиркова. В нем речь идет о судьбе театральных актеров, которые пошли защищать Украину. Как воспринимали спектакль?

— Я наблюдал за этим парадоксом. Это меня разрывало, на самом деле, и разрывает сейчас. "Кто мы?", — задали немцы нам вопрос [относительно своих персонажей в пьесе], причем первые люди театрального мира. Это цветок интеллектуального мира Германии. И мы были удивлены, насколько они непосвящены в нашу историю.

Мы начали работать вместе над проектом и обсуждали многое. Всплывали темы Голодомора, репрессий, нашей более глубокой истории, и тогда мы поняли, как круто работала та сторона (советская, российская пропаганда, — ред.). Это был не просто занавес. Это была заслона, такая бетонная заслона. И немцы были удивлены тем, что могли этого не знать. А для нас было удивлением, что реально они не обращали внимание. Существовала только "великая Москва".

"Театр существует, чтобы пробуждать наши души"

— Недавно в Киеве состоялась премьера спектакля "Ha*l*t", который поставила Тамара Трунова. Он имеет интересную историю, так как на сцене должно было быть другое действо. Это должен был быть Hamlet ("Гамлет"). Вы работали с постановкой до войны, а потом Тамара Трунова решила, что надо сделать спектакль о спектакле, который не состоялся. Как восприняли это украинцы?

— Безумно восприняли, мне кажется. И это даже мягкое слово. Там были "с перцем" отзывы, потому что это цепляет и людей разрывает где-то внутри. И, наверное, не всем это нравится, но театр, собственно, для того и существует, чтобы пробуждать наши души. Разными способами.

И когда душа смеется или плачет, я думаю, мы достигаем своей цели.

— Этот спектакль вы готовили для фестиваля Radar Ost в Берлине. И в 2023 году там премьера и состоялась, для немецкого зрителя. Потом его играли в Польше, в Румынии... Можете сравнить восприятие темы спектакля зрителей за рубежом и украинцев?

— Я бы не сказал, что есть большая разница, потому что на этот спектакль так же за рубежом приходили наши украинцы, которые вынужденно уехали из-за войны. И немцы так же воспринимали.

— Расскажите немножко об этом спектакле.

— Я думаю, что у Тамары Труновой возник чрезвычайно крутезный хит, когда из названия "Гамлет" (Hamlet) выпало две буквы "М" и "Е", и получился "Ha*l*t", что в переводе означает "стоп".

И вот спектакль — об этом "стоп" всей нашей жизни, о том, что нам враг не дал сделать, о том, что происходило с каждым из нас. Нас шестеро актеров в этом спектакле. Даже нельзя сказать, что это игра. Это реально наши истории, рефлексии на все, что происходило, в том числе и с нашим внутренним состоянием.

Очень удачно режиссеру удалось скомпоновать это в драматургию и разложить на: hungry — голод, angry — злость, lonely — одиночество, tired — усталость. Это то, что происходит с каждым из нас в большей или меньшей степени во время этой войны.

— Еще один невероятный ваш спектакль — по пьесе Флориана Зеллера "Отец" ("Батько"). Очень драматический, мощный. Вы в нем играете с актрисой Ириной Мак. Но говорите, что даже не знали такую актрису, хотя украинским зрителям она известна по сериалу "Впіймати Кайдаша". Как работалось и, собственно, что для вас этот спектакль значит?

— Это очень сильный материал и мы работали, можно сказать, даже параллельно с фильмом. На самом деле мы могли выпустить спектакль раньше, но нам пандемия коронавируса помешала. Сказать честно, это не только моя работа, это работа команды, и я ей очень благодарен. Был подобран очень крутезный актерский состав.

С Ириной Мак мы встретились на первой репетиции, и буквально сразу первый вопрос, который она задала мне: "Почему я тебя не знаю?". То же самое сказал я ей. Эта первая наша встреча... Возможно, так бывает, что открылись душой друг другу. Ира очень чувственная и тонкая актриса.

"Поэзия меня пугает своей иллюзорностью"

— В одном из интервью вы сказали, что не любите читать стихи, но любите людей, которые их пишут. И таким человеком для вас стал Максим Кривцов, поэт, погибший на фронте...

— Вы понимаете, когда я говорю, что я не люблю поэзию, мне не верят, поскольку мне приходится ее читать. Все говорят, что это убедительно. Но я не могу понять этот механизм во мне самом. Может быть, поэзия меня пугает своей иллюзорностью, понимаете? Все-таки я все время пробиваюсь к реальности, и никак к ней не пробьюсь в силу своей профессии.

Сам никогда не писал поэзию, но очень ценю людей, которые пишут поэзию.

Эти люди обладают чем-то, что мне несвойственно. И через их творчество я могу попасть в них самих. Я могу стать ближе к Лесе Украинке, к Ивану Франко.

Через что мы можем стать ближе? Через эти акты творчества, через их настоящую природу. Потому что на каком-то животном уровне люди все одинаковы. И с этим я успокаивался. А вот чем мы отличаемся и чем мы магнитим друг друга — это нас сразу роднит. Вот так же происходит с поэзией.

Я вдруг читаю текст парня, который сейчас в окопе, которого я не знал. Он в 2014 году сознательно выбрал пойти на войну. То есть он сделал этот выбор, когда ему было, может, 21 или 22 года. И 10 лет этот ребенок становился титаном, а мы о нем ничего не знали... А какой он душой! Я видел его короткие видео, когда он сам читает стихи. Никто не читает их лучше него. Его поэзия, эта его милая картавость — это что-то такое... Я же не видел его. И я никогда с ним лично не познакомился. Но я считаю, что он для меня остался родным из-за этих поэзий.

И еще один человек, Артур Дронь (поэт, военный, — ред.). В 19 лет добровольцем ушел на фронт. А в 20 лет написал стихотворение "Первое к Коринфянам":

"Любов довго терпить, любов милосердствує, не заздрить. Любов не величається. Любов боїться тваринним страхом, але продовжує йти. Любов могла б здатися, все залишити, але продовжує йти. А інколи в любові прострелені ноги. Або в ногах у любові осколки. І ноги її стискають турнікети. Або ніг у любові більше немає. Тоді любов несуть її друзі. Любов риє окопи і живе в них, і гризе в них лід з розрізаної пляшки, коли хоче пити у мінус 20. Любов виходить на бойові чергування, піднімається на позиції з грижами, з температурами, з простатитами, з контузіями, з астмами і алергіями. З високою імовірністю не повернутися з думками про когось найважливішого. Все зносить, вірить у все, сподівається всього, все терпить".

Как может это написать ребенок в 20 лет?

— У вас сейчас есть знакомые, близкие, друзья, коллеги в рядах Вооруженных сил Украины, с которыми поддерживаете связь, донатите, помогаете?

— Это происходит постоянно. Началось с того, что в первый день полномасштабного вторжения ушел на войну родной друг — Алексей Кравчук, с которым мы начинали еще в Харькове, а потом вместе продолжили работать во Львове. Но он уже вернулся по возрасту. Сейчас он возглавляет театр "І люди, і ляльки" (Львовский академический театр эстрадных миниатюр, — ред.).

Когда Алексей был на фронте, я с ним держал постоянную связь. Поскольку не мог ему звонить, он звонил мне раз в три дня. Этот контакт давал нам хотя бы какое-то ощущение связи. А сейчас их столько, что не могу назвать кого-то или выделить.

Единственное, что мне остается, это получил зарплату — донат, получил аванс — донат. И особенно мощно это было тогда, когда мы работали за рубежом. У нас было больше возможностей, и эти гонорары, которые платили нам немцы, помогали нашей армии так же.

"Я понял, что кино — это и рай, и ад"

— В кино вы начали сниматься поздно. Почему? Не звали или какие-то не те роли предлагали?

— Да не было украинского кино. Сколько, скажите, в 1990-х годах выпускалось фильмов на украинском языке? Полтора в год? Потом у меня была большая тоска по кино, которое касается наших дней. Потому что это было важно. А что снимали потом? Ну, в основном, брали что-то историческое и в таком формате несколько героическом. Это меня мало интересовало. Все-таки я принадлежу больше к психологическому театру. Меня тянет к человеку, к тому, что с ним происходит.

— Итак, в каком фильме вам понравилось работать и с кем?

— Те предложения, на которые я соглашаюсь, мне все нравятся. Но были предложения, которые мне не нравились. Есть какие-то критерии. Если сценарий мне не заходит, если встреча с режиссером меня настораживает. Или интересно, с кем я буду сотрудничать в кадре. Вот первые вопросы. Финансовые — это уже пятый вопрос. Всегда было так. Всегда. Но первое — дайте почитать сценарий.

С Дмитрием Моисеевым [в 2013 году] мы сделали ленту " Такие красивые люди" . Ее могут сейчас посмотреть все люди, она есть в YouTube. Это очень красивое кино, которое снималось месяц на той земле, которая сейчас оккупирована, потому что это — Арабатская стрелка (Херсонская область, — ред.). И это были очень красивые съемки. Это мне напоминало рай. И я подумал: боже, если кино — это вот такой сплошной рай, то я в нем хочу работать.

Вторым фильмом был " Красный" [в 2017 году]. И это был ад, потому что мы спускались в шахты, где никогда температура не достигает выше +4. Это было болото, зима. Я понял, что кино — это и рай, и ад.

"Я замешан на любви"

— Вы называете себя затворником, и говорите, что это ваш сознательный выбор. Когда и почему вы его сделали?

— Я не знаю, может это сделала за меня моя природа или какой-то внутренний голос, который мне все время говорил. Потому что мы же все в молодости идем по инерции. Я, кстати, часто говорил об этом со своими студентами, им очень нравилось. Мол, мы же никогда не задумываемся, почему сидим таким образом или едим таким образом. Потому что нас так научили. Почему мы женимся? Потому что это правило. И так живет мир. И семью создать, сказать честно, нормально. И продолжение рода. В принципе, это не обсуждается.

— А вы влюблялись?

— Я замешан на любви. Но я вам скажу коротко: моей любви настолько много, что я не вижу смысла посвящать ее кому-то одному. Вы понимаете, я чувствую, что обманываю себя. И эта ложь не дала бы мне покоя жить.

Я перфекционист. Поэтому мне надо было выбирать. Если я посвящаю себя семье, то, я убежден, что это была бы идеальная семья. Но мне надо бы было многим пожертвовать, в том числе и своим внутренним выбором. Я этого не смог бы сделать, потому что был закручен в творчество с самого начала очень плотно.

А сейчас уже думаю о завершении актерской карьеры. Считаю, что правильно думать об этом в таком возрасте. Мне не свойственно держаться за профессию, как это делают многие актеры — любым способом. Это же парадокс: человек растет для того, чтобы становиться лучше. И со старостью должно приходить больше красоты. Я не говорю о внешности, а больше о внутренней красоте. А часто встречаешь стариков, которые жалуются, которые поломаны внутренне. Значит, что-то в дороге складывалось не так, возможно, их жизнь ломает. И у меня так же. Речь идет только о том, возможно, чтобы не изменить тому, что тебя ведет.

Больше интересного в программе "Точка опоры":

• "Семенко подчистили в 1937 году не только физически": актер Геннадий Попенко рассказал о роли писателя-футуриста в фильме "Дом "Слово"

• "Все перекликается": актер Александр Ярема объяснил успех спектакля "Конотопская ведьма"
• "Если нужно, буду подавать коктейли Молотова, но буду рядом": актриса Леся Самаева рассказала об отношениях в семье во время войны
• Советская власть создала нам короткую память на все, — гендиректор заповедника "Бабий Яр" Роза Тапанова
• Я видел мокрые глаза и слышал, что этот фильм еще в течение нескольких дней держит, — режиссер "Будинку "Слово" Тарас Томенко
• О культурном сопротивлении Херсона и жизни в оккупации: Александр Книга в программе "Точка опоры"